Брюссельский вой и охотничьи страсти

— Ватсон, а что это за вой раздаётся из брюссельских болот? — Холмс, это воют брюссельские охотники.

— И почему же они воют?

— У них забрали поле для охоты.

— Каким образом, Ватсон?

— Заокеанские охотники заключили с уральскими охотниками сделку: заокеанские охотники отдали восточноевропейские поля уральским в обмен на ближневосточные сирийские.

— Ну, а при чём тут брюссельские охотники?

— Как при чём? Брюссельские охотники собирали с каждого владельца европейского стада налог, как бы в защиту пастбищ от набега волков с Урала через западновосточные регионы. А теперь предлога нет, под которым можно собирать налоги против волков.

— А куда тратились эти налоги?

— Эти налоги делились между брюссельскими охотниками, и что-то перепадало охотникам из восточноевропейских земель, которые охотились на волков. Этим они и зарабатывали. А теперь этот бизнес закончился.

— А почему молчали сами овцы, когда с их владельцев собирался налог?

— Стадо, сэр.

Такова мораль этой охотничьей притчи. Брюссельские болота, как известно, место тихое, спокойное и слегка сырое. Но в последнее время оттуда доносится странный вой. Не то волки завывают, не то ветер гуляет. Однако, как выяснилось, это не волки и не ветер. Это брюссельские охотники. Да-да, те самые, которые привыкли собирать налоги с пастбищ под предлогом защиты от волков. А теперь, когда волки ушли, а поля для охоты перераспределились, они остались не у дел. И воют. Громко.

Пока волки ходили тенью по лесам, брюссельские охотники находили смысл своего существования. Они наряжались в охотничьи камзолы, проводили советы и созывали экспедиции, рассуждая о необходимости борьбы с хищниками, собирая щедрые подати с обеспокоенных фермеров. Те, в свою очередь, не особенно роптали — ведь им объяснили, что иначе волки придут и разорвут их любимый скот.

Но вот незадача: когда заокеанские охотники и уральские конкуренты провели свою сделку, поля поменяли хозяев, и угроза исчезла. Овцы, как водится, ничего не заметили. Они продолжали мирно жевать траву, не осознавая, что их безопасность была лишь инструментом политической игры. А вот брюссельские охотники — те, чьи руки привыкли к сбору податей и дележу охотничьих премий — остались ни с чем. И теперь они воют, проклиная несправедливость мира.

— Холмс, а что будет дальше? — Охотники будут искать нового зверя, Ватсон. Возможно, не волков, а медведей или лис. Важно не то, кто именно угрожает стаду, а то, что охотники не могут остаться без работы. Они ведь не для охоты родились, а для сбора налогов. — А стадо? — Будет пастись дальше. Оно всегда пасётся.

— Но, Холмс, разве овцы не понимают, что их стригут?

— Понимают, Ватсон. Но что они могут сделать? Устроить революцию? Поднять бунт? Нет, они просто будут блеять. И ждать, пока кто-нибудь не придумает нового зверя, чтобы оправдать новые налоги.

— А что, если охотники не найдут нового зверя?

— Тогда они его придумают, Ватсон. Охотники — мастера выдумок. Они могут объявить угрозой даже кротов. Или ворон. Или, например, заявить, что стаду угрожают... сами овцы. Да-да, внутренний враг — это классика. "Овцы, берегитесь! Среди вас затесались волки в овечьей шкуре!" И стадо, конечно, поверит. Потому что стадо, сэр.

— Но, Холмс, это же абсурд!

— Абсурд? Нет, Ватсон, это система. Охотники, стадо, налоги — всё это части одного большого механизма. И если одна шестерёнка выпадет, её заменят другой. Главное — чтобы механизм работал. А кто платит за это — овцы, волки или сами охотники — уже не важно.

— И чем же это всё закончится?

— Эпически, Ватсон. Рано или поздно овцы устанут блеять. Охотники устанут выть. И тогда появится новый игрок. Может, это будут кошки. Или пингвины. Или, может, сами волки вернутся и скажут: "Хватит! Мы больше не хотим быть вашим пугалом!" И тогда начнётся новая игра. С новыми правилами. И новыми налогами.

— А стадо?

— Стадо, как всегда, будет пастись. Потому что стадо, сэр, — это вечность.

И так, под завывание брюссельских охотников и тихое блеяние овец, история продолжается. Кто следующий заплатит за пастбища? Кто станет новым зверем? И кто, в конце концов, сорвёт банк? Остаётся только ждать. И, возможно, запастись попкорном. Потому что это шоу — бесконечно.

А в далёких Брюссельских болотах, где-то среди тумана и камышей, раздаётся последний вой. Это охотники смирились. Или просто перешли на шёпот. А стадо, как всегда, пасётся. Потому что стадо, сэр, — это навсегда.

Павел Раскин - независимый аналитик, публицист, эксперт по международной политике и социальным трансформациям. Автор работ, отмеченных за глубокий исторический контекст, тонкий сарказм и неудобную правду. Регулярно освещает ключевые темы Европы, России, Украины и глобальных кризисов, опираясь на личный опыт и многолетние исследования.

Купить книги автора можно по ссылке здесь

Фото: Pieter Bruegel der Ältere, Jagers in de Sneeuw, 1565, Kunsthistorisches Museum, Wien, Österreich. Detail